– Всякое.

Интонация не была вопросительной, но поднятые брови Бури не оставляли сомнений, что это вопрос.

– Всякие штуки сыплются с неба, и это не какой-нибудь дождь из лягушек! – Олег Тимошевский возбужденно подпрыгнул и сел, чуть не свалив с кухонного стола наборную кассу – из нелицензированной типографии, которую Рубинштейн организовал, рискуя еще десятью годами административной ссылки. – Эти штуки – вроде телефонов, похоже. Потому что они отвечают, когда к ним обращаются. Они все одно и то же говорят: «Развлеките нас, обучите нас, а мы за это дадим все, что попросите!» И дают! Я своими глазами видел, как с неба велосипед упал! Просто Георгий Павлович сказал, что хочет велосипед, а пока ждал, рассказал этой машине историю про Роланда.

– Что-то мне с трудом верится. Давай-ка немножечко проверим… – Буря улыбнулся по-волчьи, и Маркус вспомнил прежние дни, когда у Бури был огонь в груди, револьвер в руке, а во рту язык, которого слушались десять тысяч работяг Союза строителей-железнодорожников во время неудачного Октябрьского восстания, двенадцать лет назад. – Уж если наши таинственные благодетели готовы платить велосипедами за старые басни, то интересно, что они готовы дать за общую теорию постиндустриальной политэкономии?

– Если садишься обедать с дьяволом, запасись ложкой подлиннее, – осторожно напомнил Маркус.

– Да ты не бойся, я только хочу задать пару вопросов. – Рубинштейн взял телефон и с любопытством повертел его в руках. – А где… а, вот. Машина! Ты меня слышишь?

– Да.

Голос звучал с едва заметным странным акцентом, и несколько музыкально.

– Хорошо. Кто вы такие, откуда вы, и что вам нужно?

– Мы – Фестиваль.

Трое диссидентов склонились, почти стукнувшись головами над телефоном.

– Мы пролетели много двести-пятьдесят-шестерок световых лет, посетили много шестнадцатерок необитаемых планет. Мы есть искатели информации. Мы торгуем.

– Торгуете?