Буря осклабился.

– У вашего репликатора есть схемы для репликации самого себя? И содержит ли он схемы для производства термоядерных бомб, боевых самолетов и стрелкового оружия?

– Ответ положительный на запрос и на подзапросы. Запрос: какова ваша способность предоставить постулированное доказательство справедливости теории?

Тимошевский, буравя кулаками воздух, прыгал по комнате. Даже флегматичный обычно Вольф улыбался как сумасшедший.

– Дайте рабочим эти средства производства, и мы докажем теорию, – ответил Рубинштейн. – Мы должны посоветоваться. Вернемся через час с запрошенными вами текстами. – Он нажал кнопку отключения и завопил: – Есть!

Через пару минут Тимошевский успокоился. Рубинштейн снисходительно ждал – по правде говоря, его обуревали те же чувства. Но его долг и как лидера движения, и как государственного мужа, которым он почти был, отбывая свой срок ссылки в этом блошином захолустье, – мыслить вперед. А осмыслить надо было многое, потому что вскоре полетят головы на мостовые: Фестиваль, кто бы или что бы это ни было, будто и не понимал, что за листок бумаги отдает ключ от тюрьмы, где столетиями томятся десятки миллионов рабов, заточенные волей рабовладельцев-аристократов. Заточенные во имя стабильности и традиций.

– Друзья! – начал он, и голос его дрожал от нахлынувших чувств. – Будем надеяться, что это не злой обман. Ибо если это не обман, мы сможем покончить с жестоким призраком, преследующим Новую Республику со дня ее возникновения. Я надеялся на помощь в этом смысле со стороны… одного источника, но это куда лучше – если это правда. Маркус, собери всех членов комитета, кого найдешь. Олег, нужно подготовить плакат, немедленно сделать пять тысяч копий и распространить их сегодня же, пока Политовский не сообразил нажать кнопку и объявить чрезвычайное положение. Сегодня на грани освобождения стоит Рохард, завтра – вся Новая Республика!

На рассвете следующего утра войска стражи герцогского дворца и гарнизон Лысого Черепа – холма, нависающего над старым городом, – повесили шестерых крестьян и техников на рыночной площади. Это было предупреждение, сопровождаемое указом герцога: «За общение с Фестивалем – смерть». Кто-то – очевидно, из ведомства Куратора – сообразил, какую смертельную опасность представляет для режима Фестиваль, и решил создать прецедент.